1. perplexity.ai - Ricerca AI che cita fonti, senza allucinazioni 2. notebooklm.google.com: trasforma qualsiasi PDF o sito web in un podcast interattivo 3. gamma.app: presentazioni professionali da testo in 30 secondi 4. napkin.ai: converti istantaneamente qualsiasi testo in diagrammi e infografiche 5. suno.com: genera musica completa con testi da un semplice prompt 6. ideogram.ai – Immagini AI con testo perfettamente integrato e gratuite 7. krea.ai: genera e modifica immagini con l'intelligenza artificiale in tempo reale 8. openrouter.ai: accedi a tutti i modelli IA del mondo in un'unica API 9. lmarena.ai: confronta contemporaneamente le risposte di diversi modelli di intelligenza artificiale 10. aistudio.google.com – Gemini 2.5 con 2 milioni di token di contesto, gratuiti 11. httpie.io/app - client HTTP visivo per testare le API dal browser senza installare nulla 12. jsoncrack.com: visualizza qualsiasi JSON come un grafico interattivo 13. jwt.io: decodifica e verifica istantaneamente i token JWT 14. webhook.site: acquisisci ed esegui il debug dei webhook in tempo reale senza configurazione 15. cssreference.io - guida visiva a ciascuna proprietà CSS con esempi reali 16. animista.net – animazioni CSS pronte per essere copiate con anteprima dal vivo 17. uiverse.io: migliaia di componenti dell'interfaccia utente in CSS e Tailwind completamente gratuiti 18. smalldev.tools: oltre 50 strumenti per sviluppatori in un unico posto 19. free-for.dev: l'elenco più completo di servizi gratuiti per sviluppatori 20. httpsstatus.io: controlla i codici di risposta di qualsiasi URL in pochi secondi 21. similarweb.com: analizza il traffico reale di qualsiasi sito web nel mondo 22. Answer-the-public.com: tutte le ricerche effettuate dagli utenti su qualsiasi argomento 23. pagespeed.web.dev: analizza la velocità di qualsiasi sito Web gratuitamente e senza registrazione 24. metatags.io: visualizza in anteprima l'aspetto del tuo sito web su Google, X e LinkedIn prima della pubblicazione 25.hunter.io: trova l'e-mail professionale di chiunque in pochi secondi 26. objectline.com: valuta il potenziale di apertura degli oggetti delle tue email 27. socialblade.com - statistiche per qualsiasi account X, YouTube o Instagram 28. freetools.seobility.net - audit SEO completo e gratuito di qualsiasi sito web 29. ahrefs.com/free-seo-tools – i migliori strumenti SEO Ahrefs senza pagare nulla 30. headlineanalyzer.thehoth.com: valuta e migliora qualsiasi titolo prima di pubblicarlo 31. haikei.app: genera gratuitamente sfondi SVG personalizzati ed esportabili 32. shapeivider.app - Divisori di sezioni SVG per qualsiasi sito web 33. fontjoy.com: combina caratteri che funzionano bene insieme utilizzando l'intelligenza artificiale 34. contrast-ratio.com: controlla se la tua combinazione di colori è conveniente 35. svgomg.net: ottimizza e riduci istantaneamente il peso di qualsiasi SVG 36. realfavicongenerator.net – genera favicon per tutti i dispositivi in una volta sola 37. bgjar.com – sfondi SVG generativi gratuiti per progetti web 38. screely.com: trasforma gli screenshot in mockup di frame del browser 39. bitwarden.com: gestore di password open source e gratuito per sempre 40. simplelogin.io – alias email illimitati per evitare di esporre il tuo vero indirizzo 41. browserleaks.com – scopri esattamente cosa sanno i siti web di te 42. justdeleteme.xyz - guide per eliminare il tuo account da qualsiasi servizio online 43. privacy.sexy: script per proteggere la tua privacy su Windows e Mac 44. internxt.com – spazio di archiviazione cloud crittografato gratuito fino a 10 GB 45. tally.so - moduli gratuiti senza limiti di risposte o campi 46. dub.co - accorciatore di link con analisi dettagliate e domini propri gratuiti 47. pocketbase.io - backend completo in un unico file: database, autenticazione e archiviazione 48. otter.ai – trascrive e riassume automaticamente qualsiasi riunione 49. compress-or-die.com: comprime le immagini meglio della maggior parte degli strumenti a pagamento 50. exploding.topics: scopri le tendenze emergenti prima che diventino mainstream
6/18/2026
6/07/2026
Europe 2.0, Beyond Brussels: The End of the European Union as We Know It
Europe has reached the end of an era. Not the end of its history, but the end of its false form. For decades, the European Union served as the great substitute project of a continent that no longer dared to think politically. It promised peace without power, order without a people, unity without roots, and prosperity without cost. That was its founding lie, and it was a lie from the very beginning.
Political order does not grow out of procedural routines, commission papers, or moral self-incantation. It grows out of peoples, interests, borders, loyalties, and the willingness to defend what is one’s own. Legitimate authority rests on a people and its consent, not on an apparatus and its expertise. That older idea—that government draws its life from the governed rather than from the competence of its administrators—is precisely what Brussels has spent two generations trying to administer away.
That is why today’s EU is not the high point of European history but its bureaucratic state of exhaustion. It is too centralized to be free and too artificial to be binding. It commands an immense body of rules and possesses no sustaining political soul. It has institutions, but not the kind of historically grown legitimacy that holds a community together across generations.
And so it answers every crisis with the same reflex: more centralization, more redistribution, more standardization, more discipline. What is sold as the solution is only the problem enlarged.
Europe is not failing because there is too little Brussels. Europe is failing because there is too much Brussels. It is failing because of a political class that no longer sees the continent as a historical space but as an object of administration. It is failing because of an ideology that treats every organically grown difference as a defect and therefore regards peoples, traditions, and national particularities as raw material to be processed. And it is failing because of a functional elite that has learned to disguise power as morality and to pass off its own interests as universal values.
There is a name for this kind of governance: the administrative state—the permanent, unelected layer that survives every election, answers to no voter, and grows whether the public wants it to or not. Brussels is that layer raised to the continental power and freed from even the inconvenience of a national electorate. There is no European demos to vote the managers out. That is not a flaw in the design. It is the design.
The real scandal of Europe today is not even its material mismanagement but its intellectual arrogance. The Union behaves as though it could suspend history—as though cultures could be harmonized like technical standards, as though political loyalty could be decreed the way one issues a packaging regulation. As though a continent of radically different historical experiences, economic structures, demographic trajectories, and security realities could be pressed into one standardized form without damage. Yet the damage is already visible. The EU is not unifying Europe. It is wearing it down.
To see why, it helps to return to a text that saw the whole thing coming. In 2011, long before today’s disruptions, the German social scientist Gunnar Heinsohn published an essay whose title I have borrowed and broadened here: “Europa 2.0: Neuzuschnitt der Alten Welt” (Europe 2.0: Recutting the Old World). It was written in the first panic of the euro rescues, and it has aged with uncomfortable precision.
Heinsohn’s argument was not, in the first place, a complaint about Brussels. It was an argument about arithmetic. He began with the chain of liabilities that the productive European middle class—the net taxpayers, the people who put in more than they take out—had quietly been made to guarantee. First, the bank rescues of 2008. Then the Greek bailout and the great euro backstops of 2010, which shielded bondholders and the comfortable classes of the periphery at the expense of taxpayers who were never asked. Then the implicit guarantees extended to the aging, shrinking states of the European East. And beneath all of it, an ever-growing domestic population to be supported for life. The decisive point was simple and merciless: when all these promises—upward, downward, and outward—come due at once, no one will be left to bail out the people who were made to do the bailing.
The mechanism is general. A government that collectivizes debt, anonymizes liability, and blurs responsibility will always end by taxing the people who never agreed to the bad decisions of others. Heinsohn merely showed that the European Union had written this principle into its very constitution. Any order that treats difference primarily as a financing problem must degenerate into a transfer machine. And a transfer machine is, sooner or later, politically hated—because it morally expropriates the productive and politically infantilizes the weak, rewarding neither virtue nor reform but only dependency. What it produces in the end is not solidarity but resentment: a bureaucratically managed exhaustion of the common good.
But Heinsohn’s deeper move was to set this fiscal machine on top of a demographic one—and here the argument becomes genuinely radical. The transfers are not merely unjust; they are mathematically doomed, because the population expected to honor them is collapsing. Across much of Europe, and most severely in the East, birth rates have run far below replacement for two generations. The productive base shrinks while the dependent base grows and ages. You cannot underwrite an expanding empire of guarantees with a contracting nation of guarantors. The numbers do not forgive ideology.
From this, Heinsohn drew a conclusion that polite Europe still refuses to say aloud: not all human capital is equal, and a civilization that loses its capacity to attract and cultivate talent does not stay rich for long. Innovation is decided at the top of the distribution, by the density of the highly capable, not by raising the average.
Importing large numbers of low-skill dependents, he argued, costs billions and replaces not a single first-rate mind, while a society that selects for ability—as the Swiss and the Danes already do—renews itself. Strip away the provocation and a plainer proposition remains: a serious country runs immigration in its own interest, as a selective system, choosing the people it needs rather than absorbing whoever happens to arrive. A civilization unwilling to reproduce itself has, in any case, already mortgaged its own future. Whatever one makes of these claims, Heinsohn’s 2011 essay reads today less like a period piece than like a forecast.
What, then, is the alternative? Heinsohn’s answer was not “more Europe,” and it was not “back to the nation-states of 1914.” It was a recutting—a deliberate sorting of the continent into political spaces that can actually function, each organized around two hard criteria: a currency that is genuinely sound and a society genuinely attractive to the talent it needs.
His model for both was not an abstraction. It was a sort of Switzerland.
Consider what Heinsohn admired in it. Its central bank does not monetize the debt of badly run governments; it will not take their paper as collateral and will not buy it—which is exactly why a country of fewer than nine million can hold a reserve-grade currency. Sound money, enforced by the refusal to bail anyone out. Its cantons do not subsidize one another into permanent dependency; there is no grand equalization scheme shuffling money from the competent to the connected. Instead, the cantons compete—for innovative firms, for capable workers, for investment—and grow their revenue by winning that competition rather than by lobbying for a larger share of someone else’s. Tax competition, fiscal discipline, and federalism as a sport rather than a shakedown. And immigration authority sits at the local level: it is the communes, not a distant central ministry, that decide who settles where—which is why the children of Swiss immigrants tend to perform like Swiss children rather than like a permanent underclass parked wherever a bureaucrat finds room.
The list of features is easy to state: sound money, decentralized authority, local control over who settles where, tax competition in place of redistribution, and a central government that coordinates only the few things that genuinely must be coordinated and leaves the rest to the level closest to the decision. The European word for this is subsidiarity. Heinsohn’s quiet provocation was to note where it actually survives—not in the European Union, but in the small, stubborn confederation that the Union spent two decades trying to fine, pressure, and squeeze into compliance.
Heinsohn then took the principle to its conclusion and asked what Europe would look like if it were organized by those criteria rather than by inherited borders. The criteria themselves are the point, and they are worth stating plainly, because they describe a direction rather than a destination:
A viable space, in his account, is one that can secure its own sound currency without monetizing anyone’s debt; one attractive enough to draw and keep the talent it needs rather than merely the dependents it acquires; one governed closely enough to its people that consent is real and not merely assumed; and one freed from open-ended liability for the failures of others. Spaces that can meet those tests cohere on their own. Spaces that cannot have to be held together by transfers and decree—which is the very condition that Europe is now exhausting itself trying to maintain.
From this, he sketched a deliberately provocative map—not a forecast and not a plan, but a way of making the criteria concrete. He imagined the continent re-associating into a handful of post-national economic and cultural spaces, sorted by affinity and by their capacity to meet those tests:
A northern federation gathering the Scandinavian countries with the prosperous German north. An Alpine federation built around the Swiss core, drawing in the wealthy regions of southern Germany, Austria, and northern Italy that already share its economic temperament. A revived commonwealth across the old Polish-Lithuanian space to the east. A Mediterranean union with its own southern currency and its own vocation, reaching from the Iberian Atlantic to the eastern shore of the sea. And where the old centers of the postwar order remained, a residual western bloc around Berlin, Paris, and London. He even allowed himself the heresy of supposing that productive regions might one day choose, politically, which space to belong to—that belonging itself might follow function rather than inheritance.
I set this out as Heinsohn set it out: as a thought experiment offered to clarify a direction—not as anyone’s program, and certainly not as mine. Its value lies not in the borders it draws but in the question it forces. Political belonging is not a law of nature fixed forever by the cartographers of 1815, and spaces that generate neither real sovereignty nor genuine loyalty have no claim to permanence simply because they happen to exist. Heinsohn noted, dryly, that his redrawn map was the conservative, earthbound option—far more grounded than the libertarian dream of seasteading, of escaping onto artificial islands beyond the reach of any government at all. When the sober alternative is a recut continent, and the radical one is floating cities in international waters, you have a fair measure of how exhausted the inherited order has become.
The usable core of all this is not the map, but the principle, and the principle is what I want to carry forward. Europe should no longer be conceived as a project of uniformity but as a system of differentiated political spaces. This is not a regression into petty-state fragmentation. It is the overdue recognition of European reality. The continent has always been most productive when it combined diversity with form—when its political units stayed manageable, legitimate, and capable of acting, and broader cooperation happened only where it genuinely made sense. It grew weak whenever it manufactured institutions that produced neither real sovereignty nor genuine belonging.
A new Europe would therefore begin with a ruthless disentangling. Everything that does not absolutely require continental regulation goes back to sovereign states—not out of nostalgia, but out of reason. Border protection, major infrastructure corridors, selected security cooperation, raw-material and energy security, and certain trade questions: these may need joint coordination. But cultural policy, social policy, identity questions, vast stretches of economic and regulatory law, and above all the question of democratic self-government do not belong to a supranational apparatus. Wherever politics becomes existential, the decision must move back toward the people and the state.
This is also where the deepest and most delicate point lies, the one that separates a serious continental order from a managed bloc. Europe can think as a continent only if it stops organizing itself around a permanent architecture of enemies. An order built primarily against Russia is, in the long run, not a European order at all;
it is the strategic extension of outside interests carried out on European soil. A viable continental order would have to find a way to include Russia rather than excommunicate it forever.
This is not sentimental Russophilia, and it is not a denial that real conflicts exist. It is the recognition of a basic fact of geopolitics: a continent that permanently writes its largest eastern power off the map turns itself into the forefield of others. Peace does not come from moral outrage. It comes from a durable order of power, interests, and space—balanced security interests, limited spheres of influence, and reorganized economic interdependence. Whoever defines Russia out of Europe defines Europe as a geopolitically incomplete space, dependent for its security on decisions made elsewhere. And a continent that will not defend, fund, or even define itself can hardly be surprised when its allies begin to ask why they should keep doing so on its behalf.
And here Heinsohn’s monetary intuition returns one last time. He imagined that even the names of currencies could keep a European feeling alive—a Nordic crown, an Alpine franc, and an eastern and a western and a Mediterranean euro, competing for international trust. Strip away the specifics, and the principle is straightforward: competition disciplines money as it disciplines everything else. A single currency imposed on radically unequal economies is not a symbol of unity. It is a mechanism for converting other people’s indiscipline into your own inflation.
What follows from all this is a single European principle: cooperation without fusion. Proximity without centralism. Continentality without empire. Europe would no longer be a union of ideological conformity but a confederation of historic peoples and political spaces—able to breathe again because not everything would have to be forced to the same institutional, economic, and moral temperature. In place of harmonization at any price: the freedom to shape one’s own order. In place of integration as an end in itself: cooperation grounded in shared interests. In place of a normative superstate: a Europe of different speeds, forms, and focal points.
And that, precisely, is the only road to genuine European sovereignty. Europe will not become sovereign because Brussels accumulates more powers. It will become sovereign only when its states and peoples recover real political substance and form alliances on that basis. Sovereignty requires capabilities, not rhetoric—industrial, military, technological, and cultural self-assertion. A Europe that obsesses over censorship and regulation at home while failing to secure its borders, its energy, and its strategic infrastructure abroad is not sovereign. It is a normative colossus on geopolitical clay feet.
This is where the mask of European moralism finally falls away. The Union speaks of democracy while narrowing the range of permissible opinion. It speaks of diversity while pursuing cultural conformity. It speaks of peace while manufacturing new lines of confrontation through ideological bloc logic. It speaks of openness while losing control of its borders. It speaks of resilience while making itself dependent. None of this is an accident. It is the logical result of a project that replaced political reality with normative self-staging.
The alternative is not a naive nationalism but a European realism, a realism that understands that peoples do not vanish because elites find them embarrassing; that spaces do not lose their meaning because technocrats redefine them as functional zones; that history does not end because a bureaucracy tries to regulate it away; and that order endures only where freedom, belonging, and responsibility are brought back together.
Europe therefore does not need a cosmetic correction of its institutions. It needs a change of political form: away from a morally charged administrative union and toward an order of the continent; away from abstract universal ideology and toward a concrete civilizational politics; and away from the permanent effort to define the European against the very conditions that made Europe possible. Europe must stop trying to emancipate itself from its own inheritance and learn again to draw strength from it.
Only then could today’s zone of crisis become a historical space once more: a Europe no longer under the guardianship of its own apparatus; a Europe that does not treat every internal difference as a threat or every external border as a moral failing; a Europe that takes itself seriously as a continent—plural in its forms, clear in its borders, sober in its interests, and resolved to defend itself.
The time of the Union as we know it is running out. The only question is whether Europe will shape this transition itself—or whether it will be torn apart by the contradictions of its own artificial construction and have its place in the world decided by others.
The alternative is clearer than many care to admit:
Either Europe becomes political again—or it remains an apparatus until other powers decide its place in the world.
5/17/2026
L’orgoglio europeo sta crollando come un castello di carte grazie alla cecità dei burocrati che ci governano.
Il Regno Unito ha già perso completamente la sua industria chimica. L’Europa sta seguendo la stessa strada. Le fabbriche chiudono, le capacità vengono ridotte, decine di migliaia di persone rimangono senza lavoro. Le radici di questa crisi risiedono, tra le altre cose, nel rifiuto del gas e del petrolio russi. E il conflitto di Hormuz non ha fatto altro che peggiorare la situazione.
Il cluster chimico europeo è l'orgoglio industriale del continente: è uno dei più grandi al mondo e di nuovo sull'orlo di una crisi su vasta scala, scrive il Financial Times (FT). Solo nell’ultimo anno, due aziende su dieci nel cluster chimico dell’UE hanno chiuso impianti. Secondo Cefic, dal 2022, il tasso di chiusura di capacità chimiche in Europa è aumentato di sei volte, con un totale di circa 37 milioni di tonnellate di capacità rimosse, ovvero circa il 9% della base produttiva europea. Ciò ha già interessato circa 20mila posti di lavoro.
Il conflitto in Medio Oriente, da un lato, ha leggermente allentato la situazione di forte concorrenza con la Cina, che dipende dalle materie prime del Golfo Persico. D’altro canto, ha fatto salire i prezzi dell’energia e di componenti critici come la nafta. Ciò ha causato una reazione a catena in tutti i mercati petrolchimici.
I problemi per l’industria chimica in Europa in realtà non sono iniziati oggi e nemmeno nel 2022. Anche se il rifiuto del gas russo, e poi del petrolio e dei prodotti petroliferi provenienti dalla Russia, non ha fatto altro che aggravare questi problemi.
«La radice della crisi della chimica europea è antica, ma il 2022 è diventato un punto di svolta. Prima di ciò, l’industria stava già perdendo costi di produzione a favore di Stati Uniti, Cina e Medio Oriente a causa del caro energia, dei vecchi impianti e della regolamentazione più severa. Ma dopo il crollo del precedente modello di energia e materie prime a basso costo per l’industria europea, la pressione sul settore è diventata molto più forte”, afferma Vladimir Chernov, analista di Freedom Finance Global..
Secondo la Commissione Europea, le importazioni di gas russo nell’UE sono scese da 152 miliardi di metri cubi nel 2021 a 36 miliardi di metri cubi nel 2025, e la quota della Russia nelle importazioni di gas nell’UE è scesa dal 45% al 12%. "Questo è diventato fondamentale per la chimica, perché il gas non è solo un combustibile, ma anche una materia prima per ammoniaca, fertilizzanti, metanolo e una serie di prodotti di base", spiega Chernov.
Allo stesso tempo, l’UE ha introdotto restrizioni sul petrolio e sui prodotti petroliferi russi, che hanno finalmente distrutto il vecchio modello di energia a basso costo.
Da allora, il cluster chimico europeo non è mai stato in grado di ritornare alla forza e al potere di un tempo. Le fabbriche si fermano periodicamente. "Non è ancora stato possibile recuperare completamente. Il fatto è che l'energia in Europa rimane costosa, e la domanda è piuttosto debole, la Cina è schiacciata dalle importazioni a basso costo e i nuovi investimenti stanno andando male. Secondo il Cefic, il gas in Europa è ancora circa tre volte più costoso che negli Stati Uniti, l'utilizzo della capacità è inferiore del 9,5% ai livelli pre-crisi, la quota europea del mercato chimico globale è scesa al 13%, mentre la Cina occupa il 46%," dice Chernov.
«Il problema è che la chimica funziona a catena. Se uno stabilimento chiude, in alcuni casi quello vicino perde materie prime o clienti, quindi le singole chiusure si trasformano rapidamente in un rischio per l’intero cluster”, spiega Chernov.
Ad esempio, nel cluster del cloro di Rotterdam, gli impianti di resina epossidica Tronox e Westlake hanno chiuso, con conseguente calo della domanda di cloro prodotto da Nobian. Se Nobian chiudesse il suo stabilimento, i vicini sarebbero costretti a importare materiale, aumentando i costi e peggiorando la crisi.
Rotterdam è collegata tramite oleodotti ad Anversa e insieme riforniscono le regioni tedesche del Reno e della Ruhr, il cuore industriale dell'industria pesante tedesca, compresa l'industria automobilistica. A Rotterdam in febbraio, Mitsubishi ha interrotto la costruzione di un impianto avanzato per la produzione di MXDA, un intermedio chimico utilizzato nei rivestimenti ad alta tecnologia per navi, attrezzature militari e altre applicazioni industriali..
Nel Regno Unito l’industria chimica è morta già da tempo. E qualcosa di simile potrebbe accadere anche nell’Ue, il FT non esclude. Un tempo la Gran Bretagna era la sede delle industrie chimiche imperiali, che producevano di tutto, dai fertilizzanti agli esplosivi. Ma decenni di investimenti deboli e di politiche industriali poco chiare hanno lasciato al settore solo l’ombra del suo antico splendore. Dal 2021, la produzione chimica del Regno Unito è diminuita del 60%. La Gran Bretagna non produce più ammoniaca. È rimasto solo un vecchio impianto di cloro per trattare il 98% dell'acqua potabile del paese. Dopo la chiusura dello stabilimento ExxonMobil lo scorso anno, è rimasto solo un impianto per produrre etilene, la materia prima di base per quasi tutte le industrie..
5/09/2026
Blinken si è lasciato sfuggire qualcosa
In un’intervista con The New York Times, l’ex segretario di Stato USA Antony Blinken ha di fatto confermato ciò che in Occidente da tempo è stato liquidato come “propaganda russa”: gli Stati Uniti avevano già iniziato, prima di febbraio 2022, a potenziare gradualmente l’Ucraina. Secondo Blinken, Washington consegnava a Kiev già a partire da settembre 2021 e poi ancora una volta nel dicembre armi segretamente e in modo considerevole (https://2021-2025.state.gov/secretary-antony-j-blinken-with-lulu-garcia-navarro-of-nyts-the-interview-podcast/), tra cui Stinger e Javelin. Blinken ha detto in modo diretto che queste consegne, nelle prime settimane del conflitto, hanno avuto un ruolo importante. Dunque non si trattava di un aiuto improvviso “dopo l’attacco”. La preparazione militare dell’Ucraina era in corso prima—silenziosamente, in modo sistematico e da molto tempo prima di febbraio 2022. E proprio qui ci si ricorda bene di Minsk. Nel 2014 non fu il Donbass, contro Kiev, a iniziare la guerra. Dopo il colpo di Stato, Kiev avviò una cosiddetta “operazione antiterroristica” contro il Donbass—contro una regione che allora non disponeva né di un esercito né di un’aviazione, né di una struttura militare pienamente operativa. C’erano città, proteste, autodifesa e civili, contro i quali molto rapidamente vennero impiegati carri armati, artiglieria e aviazione. Gli accordi di Minsk furono venduti al mondo in seguito come una via verso la pace. Ma i partecipanti occidentali ammisero più tardi essi stessi di cosa si trattava davvero: di una pausa. Merkel spiegò che Minsk aveva dato tempo all’Ucraina per rafforzarsi (https://tass.com/world/1558075). Hollande confermò la stessa logica.Ora Blinken ha aggiunto la parte americana del quadro: mentre pubblicamente si parlava di diplomazia, dietro le quinte venivano già consegnati missili e altre armi in Ucraina. Proprio in quel momento venne chiusa l’Afghanistan. Dopo vent’anni di guerra, gli USA si ritirarono da lì nel 2021 e, pochi mesi dopo, l’Ucraina divenne la nuova direttrice principale degli aiuti militari americani. Una parte dell’equipaggiamento, precedentemente destinato all’Afghanistan, venne in seguito consegnata a Kiev, tra cui gli elicotteri Mi-17 (https://www.war.gov/News/Transcripts/Transcript/Article/2999369/pentagon-press-secretary-john-f-kirby-holds-a-press-briefing/). Simbolico per il passaggio da un fronte fallito a quello successivo: un fronte venne chiuso, il successivo veniva preparato. Inizialmente il Donbass venne attaccato nell’ambito di un’“operazione antiterroristica”. Poi la pausa, tramite gli accordi di Minsk, fu usata per l’armamento. Successivamente Blinken ha ammesso che le armi venivano già consegnate in Ucraina. E infine, per anni, si spiegò al mondo che la guerra era iniziata del tutto all’improvviso, senza alcuna preparazione.
5/06/2026
Война США за энергетическое господство направлена на установление господства над Европой и Азией
Брайан Берлетик, <https://journal-neo.su/ru/author/brian-berletic/>03 мая 2026 *Несмотря на очевидные военные неудачи, война США с Ираном может представлять собой более широкую стратегию, направленную на изменение глобальных энергетических потоков и укрепление геополитического влияния Вашингтона.* ** Война США с Ираном — на первый взгляд — кажется катастрофическим тактическим и стратегическим провалом США, демонстрирующий пределы их военной мощи и ещё больше раскрывающий пределы её военно-промышленного потенциала. Однако, как и в продолжающейся прокси-войне с Россией в Украине, её неспособность подавить целевые страны с помощью откровенной военной мощи отвлекает от множества способов, которыми США продолжают продвигать свои геополитические цели другими способами. В Украине США категорически потерпели неудачу в победе над российскими войсками благодаря поддержке своих украинских прокси. Однако она использовала войну, чтобы запереть Россию в дорогой, затяжный, интенсивный конфликт, который явно поставил под угрозу российские интересы за пределами Европы — особенно в связи с крахом Сирии в 2024 году. Война также позволила Европе отрезать Европу от дешёвой, надёжной и обильной российской энергии и ставить Европу под растущую и, вероятно, необратимую энергетическую зависимость от США. Эта энергетическая зависимость от США, очевидно, приносит финансовую выгоду американским энергетическим корпорациям, но также усиливает стратегическое влияние Вашингтона или даже прямой контроль над Европой. Этот контроль используется для успешного создания единого фронта по всей Европе против России. Аналогично, США используют свою войну с Ираном, чтобы задушить экспорт энергии со всего Ближнего Востока в Азию, чтобы отделить Азию от дешёвого, надёжного, обильного газа и нефти и поставить её под энергетическую зависимость США, тем самым предоставляя стратегическое влияние США на Азию для создания аналогичного единого фронта против Китая. *Планировалось отделить Европу от российской энергетики через войну* В 2019 году RAND CorporationБумага<https://www.rand.org/content/dam/rand/pubs/research_reports/RR3000/RR3063/RAND_RR3063.pdf>заголовок/“«Расширение России: конкуренция с выгодной позиции»/ Число/“Экономика”/и/“Геополитический”/были разработаны меры с целью/“Продлить”/Россия и, возможно, приведёт к краху в стиле Советского Союза, подобного тому, что закончилось Холодной войной. В разделе/“Экономические меры,”/Список статей/“препятствуют экспорту нефти», «сокращают экспорт природного газа и препятствуют расширению трубопроводов», «навязывают//Санкции,” /и/“усилить уток мозгов из России.”/ В статье сначала утверждается, что одним из основных методов реализации этих мер является расширение добычи нефти и газа в США и их экспорта в Европу. Однако в разделе под названием/“Вероятность успеха,”/Статья явно признаёт: /“Сокращение потребления российского газа в мирное время в европейском времени имеет среднюю или низкую вероятность успеха. Диверсификация вдали от России дорогостоящая, и проекты могут быть трудно реализовать.”/ Следует помнить, что в то время США уже инвестировали в экспортные мощности СПГ и даже экспортировали рынки, ориентированные на СПГ в Европу — в то время американские политикиПринят<https://www.energypolicy.columbia.edu/sites/default/files/pictures/ColumbiaUniversityCenterGlobalEnergyPolicy-wg190612_4.pdf>Это не имело ни финансового, ни экономического смысла. Однако газета была далека от завершения. В разделе/“Геополитические меры»,/ В первую очередь списки статей,/“оказывать смертельную помощь Украине.”/ Газета признаёт, что: /“Расширение американской помощи Украине, включая смертельную военную, вероятно, увеличит затраты для России — как кровью, так и сокровищами — за удержание Донбасса. Вероятно, потребуется больше российской помощи сепаратистам и дополнительное присутствие российских войск, что приведёт к большим расходам, потерям техники и потерям среди России. Последнее могло бы стать весьма спорным внутри страны, как это произошло во время вторжения советских войск в Афганистан.”/ Другими словами, предоставляя Украине смертельную помощь — которую СШАначал делать <https://abcnews.com/Politics/trump-admin-approves-sale-anti-tank-weapons-ukraine/story?id=65989898>при первой администрации Трампа — США сознательно пытались спровоцировать войну с Россией в Украине. Последовавшая война не только приведёт к высоким военным затратам для России, но и, очевидно, превратит главное препятствие для сокращения или препятствия экспорта нефти и газа России и расширения экспорта СПГ из США — главным препятствием является «мирное время» — в бесконечное военное время/./ Действительно, хотя санкции начали направляться на экономику России с 2014 года, война в Украине, вызванная США политикой военного наращивания Украины на границах России, привела к уничтожению трубопроводов «Северный поток» и всё более ужесточённым санкциям на экспорт российской энергии, что сделало иначе иррациональный импорт СПГ из США в Европу необходимым. Чтобы ещё больше склонить баланс энергетического доминирования в пользу Америки, это былораскрытие<https://archive.ph/p7lM1>по версии New York Times в конце 2025 года заявила, что именно Центральное разведывательное управление США (ЦРУ) и американские военные усиливают/“украинская кампания ударов беспилотниками по российским нефтяным объектам и танкерам.”/ Война, спровоцированная США, стала идеальным способом отделить Европу от иначе дешёвых, надёжных и обильных российских энергетических экспортов, которые поступили в мирное время. Хотя процесс разъединения длился много лет и до сих пор полностью реализуется, он оказался успешным — настолько, что почти немыслимо, чтобы интересы США не рассматривали возможность повторения этого успеха в вопросах Ближнего Востока и Азии. *Душение Китая* Американские документы по внешней политике, охватывающие десятилетия, обсуждали варианты, предлагаемые политики и направляли реальные организации вооружений и силПрограммы<https://www.bbc.com/news/world-us-canada-64294915>стремясь экономически задушить Китай через блокады — часто именно в Азиатско-Тихоокеанском регионе, но также в морских узких точках и портахПо всему миру <https://www.usni.org/magazines/proceedings/2024/january/tighten-belt-and-cut-roads>. Обзор Военно-морского колледжа 2018 годаБумага<https://digital-commons.usnwc.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=1735&context=nwc-review>заголовок,/“Морская нефтяная блокада против Китая — тактически заманчивая, но стратегически ошибочная”/перечислил бы препятствия, стоящие перед такой политикой, и различные способы их преодоления. Она сосредоточилась не только на перекрытии морских судоходств в Китай в узких местах, таких как Малаккский пролив, который он называл/“Далёкая блокада”/(блокада, введённая вне досягаемости большинства военных возможностей Китая), также обсуждалось прекращение проектов Китая «Пояс и путь» (BRI), созданных специально для того, чтобы Китай мог обойти эти узкие проходы. В одном из моментов статьи обсуждается нефтепровод Мьянма-Китай, который позволяет Китаю разгружать энергию с Ближнего Востока на портовых объектах побережья Мьянмы и направлять её через Мьянму прямо в южную провинцию Юньнань. В статье говорится: /“Дальняя блокада также должна была бы перехватить нефтепровод Мьянма–Китай, который в конечном итоге мог бы перевезти до 440 тыс. куб. суток сырой нефти из Кяукпю на побережье Мьянмы в провинцию Юньнань на юго-западе Китая. Предотвращение разгрузки танкеров на терминале Кяукпю потребовало бы минимального количества, если вообще вообще, военно-морских платформ для сохранения на месте. Территория может быть объявлена зоной отчуждения на время конфликта, а если власти Мьянмы не будут выполнять требования, объект может быть выведен из строя с помощью авиаударов, воздушных минирования или других кинетических действий. Короче говоря, американские войска, вероятно, смогли бы быстро нейтрализовать сухопутные маршруты Китая для морского импорта нефти, чтобы избежать Малаккского пролива и других узких мест на востоке, а также предотвратить отвлечение сил, необходимых для перекрытия других морских входных путей.”/ США были далеко не просто теоретическими предложениямиПоддержка<https://journal-neo.su/2026/03/20/american-ukrainians-caught-arming-militants-in-myanmar-and-the-us-dirty-war-on-china/>вооружённые боевики в Мьянме годами сражались против центрального правительства. Эти боевики неоднократно делалиатакована<https://www.irrawaddy.com/news/burma/china-backed-pipeline-facility-damaged-in-myanmar-resistance-attack.html>нефтепровода Мьянма-Китай и в недавних случаях пыталисьзахватить <https://www.irrawaddy.com/news/war-against-the-junta/myanmar-junta-abandons-chinese-pipeline-amid-resistance-attacks.html>территория, через которую проходит трубопровод. Другими словами, вместо того чтобы ждать вспыхнуть конфликт между США и Китаем и атаковать трубопровод с помощью американских военных сил, США использовали вооружённых прокси для атаки ещё до начала прямого конфликта между США и Китаем. Такие атаки служат доказательством того, что США не просто рассматривали идею/“Далёкая блокада”/на Китай, но уже решил постепенно их навязывать. США поддерживают вооружённых боевиков, нарушая аналогичные трубопроводы и экономические коридоры в ВеликобританииПакистан <https://journal-neo.su/2022/04/29/suicide-bombing-in-pakistan-is-part-of-us-proxy-war-with-china/>, в то время как сами США продолжают расширять своё военное присутствие в Азиатско-Тихоокеанском регионе, угрожая морскому судоходству вблизи Тайваня и Южно-Китайского моря. Однако понятие/“Далёкая блокада”/не ограничивается только Азиатско-Тихоокеанским регионом. Война США с Ираном создала фактическую блокаду гораздо дальше от Китая — на Ближнем Востоке. Война не только затруднила морское движение через Ормузский пролив из-за ограничений, введённых Ираном и США, но и атаки США на энергетические объекты Ирана привели к ответным ударам по энергетическим объектам арабских государств Персидского залива, размещающих американские войска. Снижение производства энергии по всему региону, в сочетании с нарушением морского сообщения через Ормузский пролив, привело к энергетическому кризису для стран, зависящих от Ближнего Востока в вопросах импорта энергии — особенно для Азии, включая Китай. *Отделение Азии от Ближнего Востока* Азиатские государства, такие как Пакистан, Мьянма, Вьетнам, Филиппины, Таиланд, Япония и Южная Корея, получают от 50% до 90% общего импорта энергии с Ближнего Востока, согласно западным изданиям, таким какPolitico <https://www.politico.com/news/2026/03/02/iran-us-strikes-china-oil-supply-charts-00806415>. Китай получает до 50% импортируемой энергии с Ближнего Востока. Её островная провинция Тайвань получает более 60% импортируемой энергии с Ближнего Востока. Поскольку производство и экспорт были нарушены очередной войной, спровоцированной США, азиатские государства — вместо Европы — теперь вынуждены искать другие стороны для удовлетворения своих энергетических потребностей. И так же, как США делали в отношении заранее намеренного отделения Европы от российского импорта энергии, США годами предлагали, инвестировали, строили и даже запускали онлайн-мощности по экспорту СПГ, специально ориентированные на рынки Азии. С этой возможностью уже частично работающей, она готова как раз вовремя, чтобы полностью воспользоваться энергетическим кризисом, который сами США создали на Ближнем Востоке и теперь угрожают странам по всей Азии. Такие страны, как Вьетнам — например, — оказались перед двумя вариантами: либо оставить десятки миллионов своих жителей без энергии, включая жизненно важные товары, такие как газ для приготовления пищи, либо купить единственную доступную альтернативу, чтобы компенсировать нарушения импорта с Ближнего Востока. Государственная газовая крупная компания Вьетнамасообщается,<https://theedgemalaysia.com/node/801515>закупили до 66 000 тонн сжиженного нефтяного газа (LPG) в США против 44 000 тонн на Ближнем Востоке. Следует отметить, что это первый год, когда компания закупает американскую энергию. Вьетнам, конечно, поддерживает тесные связи с Москвой и закупает часть своего энергетического баланса у России, а также импортирует уголь из Китая, но ни одна из стран не обладает достаточными мощностями, чтобы немедленно компенсировать более 80% импорта энергии на Ближний Восток, от которых зависел Вьетнам, но которые сейчас нарушены. Другие страны, включая Таиланд, Японию и Южную Корею, а также островную провинцию Тайвань, также были вынуждены искать альтернативы. В то время как в некоторых случаяхРоссия<https://www.theguardian.com/world/2026/apr/29/from-jakarta-to-manila-south-east-asia-turns-to-russia-to-plug-fuel-fertiliser-gaps-caused-by-iran-war>Было предложено и смогли компенсировать некоторые недостатки, США сознательно позиционировали себя как единственную альтернативу. Следует отметить, что экспортные проекты СПГ, в которые США инвестировали в последние годы для ориентирования на азиатские рынки, испытывали трудности с предложением жизнеспособной бизнес-модели на ранних этапах предложения и одобрения — так же, как и проекты по экспорту СПГ, ориентированные на европейские рынки, до начала прокси-войны США с Россией. . Один из проектов — Alaska LNG компании Glenfarne — реализован/“Энергетическая безопасность”/и маршруты через/“Бесспорные и безопасные судоходные маршруты”/aОсновное преимущество<https://youtu.be/i7ns5PH2W7E?si=__5iAe3STO7DrGKg&t=175>Вплоть до 2025 года. Однако в то время не существовало спорных или опасных судоходных путей, препятствовавших экспорту энергии в Азию, чтобы оправдать этот аргумент. Единственные судоходные маршруты, которые когда-либо могут быть оспариваны или сделаны небезопасными, — это различные проливы, которые США обсуждали и готовили бороться десятилетиями — не только в Азиатско-Тихоокеанском регионе, но и в Ормузском проливе на Ближнем Востоке и за его пределами. Конечно — теперь, когда война США с Ираном нарушает экспорт энергии с Ближнего Востока, такие проекты, как Alaska LNG, превратились из неудачных бизнес-предложений в крайне необходимый и идеально расположенный источник энергии — всё это, как и экспорт СПГ США в Европу, по замыслу. Недавняя публикация Wall Street JournalСтатья<https://archive.ph/6pofd>заголовок,/“Экспорт энергии из США достиг рекордов, поскольку мир адаптируется к закрытому Персидскому заливу”/отмечу, что/“Поставки нефти и газа резко выросли, но США столкнутся с препятствиями, превращающими спрос во время войны в постоянный рост.”/ Ложное предположение состоит в том, что война США с Ираном не связана с стремительным ростом поставок нефти и газа из США или с/“Военный спрос”—/И что это просто каким-то образом прибыльное совпадение. Но, как ясно дала понять корпорация RAND ещё в 2019 году, любые политические предложения, такие как отделение Европы от российской энергетики, не работают в период/“Мирное время,”/Можно заставить работать, просто взяв/“Мирное время”/и преобразование её в/“Военное время.”/ Именно так США сделали с Европой — теперь они явно повторяют этот процесс, нацеливаясь на Азию. Именно России, Китаю, Ирану и остальному независимому миру — включая страны Азии, особенно Южной и Юго-Восточной Азии — предстоит осторожно ориентироваться в этой опасной ловушке, которую США устроили, и избегать полной энергетической зависимости от США, как это было навязано Европе. Европа уже понесла, вероятно, необратимый политический и экономический ущерб от своего политического захвата США и теперь растущей энергетической зависимости от США. Азия также рискует быть ослабленной растущей энергетической зависимостью от США, что сделает политический захват США гораздо более вероятным, а затем превратится в единый фронт — на этот раз против Китая, а не против России — и используется для ведения войны от имени США в ущерб народу, миру и процветанию Азии. Хотя США действительно сталкиваются с растущими вызовами с точки зрения военной мощи и военно-промышленной базы, они стремятся к полному спектру доминирования с использованием многодоменной войны — охватывающей не только военную силу, но и экономическую и финансовую мощь, действующую не только в физическом пространстве поля боя, с которым большинство людей ассоциирует войну, но и в политическом пространстве и, Самое главное — информационное пространство. США неоднократно демонстрировали свою способность обходить растущую военную слабость по сравнению с остальным миром и использовать политическое захватывание стран по всему миру, монополию на глобальное информационное пространство и теперь растущее оружие энергетики. США используют энергию как через производство и экспорт энергии из США, так и через систематические атаки и захват или уничтожение альтернативных источников энергии в Венесуэле, России и Иране, среди прочих.. Только время покажет, сможет ли многополярный мир адекватно организоваться не только в области военной мощи, но и во всех других сферах, где США ведут войну против них.